СЕРГЕЙ ШВЫДКОЙ: Каждый раз удивляюсь, когда вижу тебя с такой прической.
ЕВГЕНИЙ ЦЫГАНОВ: Да, меня для новой роли так покрасили, я буду играть у Мурада Ибрагимбекова азербайджанца (рабочее название фильма «Не было лучше брата». — Примеч. Grazia). Идея достаточно дикая, но этим она мне и нравится. В ситуации, которая сложилась сейчас в кино, это стоит того, чтобы рискнуть. Хотя есть опасность, что проект будет провален, — все это достаточно странно. Но я не видел никакой работы, о которой можно было бы сказать, что вот — сложилось.
С.Ш.: Ну спасибо!
Е.Ц.: Ну нет, Сереж, я про другое говорю. Про общий контекст нашего дремучего кинематографа, который вроде как
появился, но все равно находится в такой местечковой стадии, когда много людей-кинематографистов собираются устраивать фестиваль, сидят вместе, решают, вроде бы что-то делают… Но фильмы-то не выходят! Нет лент, которые становились бы знаковыми. Как в 90-е с Тарантино и Родригезом. Кто-то без ума от «Стиляг» и говорит, что вот, наконец что-то яркое, а я вижу вторичность всего этого.
С.Ш.: Ну, целая сцена, украденная из фильма «Стена», — не самое страшное, что есть в российском кинематографе…
Е.Ц.: У нас, в России, так: ты бегаешь, общаешься, знакомишься, ругаешься, дерешься, расстаешься. Потом говоришь: «Надоело! А сочиню-ка я хорошую песню, сниму кино…» Берешься — и понимаешь, что попал в какую-то дыру. Очень сложно здесь что-то создать. Проще не суетиться и лежать на пляже, щурясь на солнышко. Ты вот почему стал режиссером?
С.Ш.: Я учился во ВГИКе на актерском факультете, в ГИТИСе — на продюсерском и на высших режиссерских курсах. И получил три бесполезных образования. А режиссером стал,
потому что Филозов, выгоняя меня за что-то с репетиции, сказал: «Да иди ты… к режиссерам». И я чего-то подумал и лет через 10−15 пошел. А что, и мне надо тебе такой почти риторический вопрос задать? Ладно: а ты почему стал актером?
Е. Ц: Да нормальный вопрос — мне его все время задают. Вот я и решил тебя спросить: Сережа, почему ты занимаешься именно этим? Не жалеешь ли? Для меня это все равно что спросить: жалеете ли вы, что живете в Москве? Да нет, вы тут родились, живете, вам нужно приспосабливаться, вы становитесь мутантами, дыша этим воздухом и  участвуя во всем этом процессе. Читал недавно интервью с Шалаевой, которая задала такой вопрос: «Ну вот вы мне скажите, нормальный человек может пойти в актерскую профессию?» А я еще не актер, я в периоде становления.
С.Ш.: Ты хороший актер, Женя, я хотел, конечно, взять вместо тебя на роль Алена Делона, но он постарел…
Е.Ц.: В этом фильме только один персонаж, которого было бы интересно сыграть. Остальных можно и не играть- просто потому, что они очень похожи на нас. Все герои — люди, которые работают в глянце, сидят целыми днями в кафе, говорят о любви, сексе, измене, боли. Узнаваемые такие ребята, которые попросту суетятся. А мой герой — он не то что чужой, он кирпич, который падает всем на голову. Это человек, который смотрит на глянцевых людей из окна, со стороны, даже в какой-то момент пытается подключиться и соответствовать всему этому красивому миру. А дальше — драмы, любовь, нереализованность… Хотя я бы тоже не снимался у тебя, я хотел сниматься у Тарковского, но он умер.
С.Ш.: Есть люди, которые реально в данный момент по‑хорошему от тебя зависят. То есть те, кто следит за тобой из зала.
Е. Ц: Да, как в парной акробатике: если один человек прыгнул, а другой не подставил руку, то первый просто разобьется. Этот момент циркачи знают, в нем есть определенное чудо. Чудо доверия человеку. Ну, а вообще, актерство- это довольно бесполезная вещь. И самое страшное, что сегодня у вас есть идея, кажется, что она классная и всем нужная, но есть опасность, осуществляя ее, зависнуть года на три и в какой-то момент понять, что она уже никому не нужна.
С.Ш.: Я этого очень боюсь — что мы почти упустили момент… Когда я прочитал пьесу Оли Мухиной, по которой мы потом писали сценарий фильма «Летит», это все казалось таким живым, оно дышало… А сейчас я уже не понимаю, станет ли наше кино тем, о чем мы мечтали…
Е.Ц.: Помнишь, я рассказывал, как меня ГАИ остановила, когда мы снимали «Летит»? Я такой весь из себя ехал с площадки. Вытащили меня из машины и сказали: «Здравствуйте, сейчас мы будем писать в банку». Говорю: «А я не хочу писать! Не то что в банку, а вообще». «А это не страшно. Мы купим «Айс Ти», попьем и пописаем». Я говорю, что не готов. А они мне, мол, ну раз вы не готовы делать это здесь, то сейчас мы проедем 100 м и до утра будем пить, писать, пить, писать… Эта ситуация перекликалась с частью фильма, с моей ролью- мента Володи.
С.Ш.: Да, конечно, мы живем в придуманном мире глянца и телепередач, искусственно ведем себя и пытаемся задавать собственные правила игры.
Е.Ц.: Люди думают, что влюбляются, а на самом деле — нет. Или наоборот — думают, что им все равно… Почему-то мы растем в одном городе, в одной среде, сидим за одной партой и по каким-то причинам совершенно не воспринимаем друг друга. И в некой ситуации становимся врагами. Непонятно, что тогда — дружба…
С.Ш.: Я долго определял для себя, что это такое. Начал с того, что друг — это тот, кто никогда тебя не предаст. Потом думал, что друг — это твой единомышленник. И в том, и в другом случае я ошибался. Сейчас абсолютно уверен, что друг- это тот человек, которого тебе некем в жизни заменить. Независимо от того, какие перипетии между вами происходили. Вокруг меня много людей, с которыми мы ссорились, мирились, расставались, то были единомышленниками, то переставали ими быть. Но это не имело значения. Есть те, кого просто некем в твоей жизни заменить, — и все.
Е.Ц.: Володя — мой персонаж в «Летит" — окончательно запутывается, как раз когда рассуждает на тему дружбы: и какой он друг хороший, и как он любит верно, и что если он с девушкой встречается, то предполагается, что он хочет на ней жениться, о том, какой он надежный человек… Но все эти сформированные понятия по большому счету не дают ему, к сожалению, ничего. И он также недоволен жизнью, как и те люди, у которых эти понятия размыты. Володя серьезный парень и очень серьезно относится к себе, к дружбе, к любви, но только все это любви обратной ему не дает. И он объявляет войну всему, что не приемлет. Агрессии мегаполиса, тому, с чем мы сталкиваемся каждый день, — мыслям о том, какие все тупые, мерзкие и бесполезные. И финала как такового нет- есть только намек на то, что может быть в его жизни дальше.
С.Ш.: Да, мы забываем, что кто-то может в это время внимательно наблюдать за нами и видеть интриги, которые на самом деле шиты белыми нитками. Предположим, что это некий охранник, который сейчас, пока мы сидим тут в кафе, смотрит на нас из окон дома напротив. В его силах остановить эту игру, а не в наших с вами. Особенно если он вдруг получит власть над ситуацией. И охранник наказывает нас за то, что он чего-то в этой жизни недополучает.
Е.Ц.: Я думаю, наше кино никого не изобличает. Это скорее игра в слова, в понятия, в интересные моменты. Какого-то моралите — живи так, и все будет хорошо, — нет. Скорее, основная мысль такая: смотри в себя и не бойся изменить свою жизнь.
С.Ш.: «Где найти такую вакцину? / Знаю я, что нет в медицине / Препарата для активации / Моей собственной мотивации».
Е.Ц.: Надо объяснить, никто же не понимает! Мы с Сергеем записываем альбом. Фраза, которую он только что процитировал, — это слова Андрея Сенникова из нашей новой песни. Мы поем в жанре фанки-панки. Работаем в режиме жесткой мобилизации: нажимается Rec — и записывается альбом. А Сергей, вокалист нашей группы «Аморальный ботокс», просто невероятно талантливый: поет так, что Джим Моррисон переворачивается в гробу!
С.Ш.: Ну все знают, что репетируют только неудачники! А мы поем в рамках нашего чемпионата по самоуничтожению: собираемся — и начинаем! Музыка просто льется: либо она есть, либо ее нет.
Е.Ц.: Мы давали концерт в Киеве, и напротив были огромные плакаты: Джим Моррисон, Джими Хендрикс, Боб Марли и Курт Кобейн — все эти ребята умерли в 27 лет. Мне сейчас 31. Было такое ощущение, что мы на кладбище играем. Пьют миллионы, а Курт, Боб и Джими попались: для каждого из них алкоголь, безусловно, был испытанием. А есть группы Pantera, Stratage- тоже достаточно яркие ребята, которые не пьют, не курят и сексом занимаются только ради рождения детей. Я считаю, что в принципе это все равно что быть алкоголиком.
С.Ш.: Надо у тебя еще что-нибудь спросить… Какой тебе еще вопрос все журналисты задают?
Е.Ц.: Что вас вдохновляет? Какой должна быть идеальная женщина? О чем вы мечтаете?
С.Ш.: Я уже заснул… Можешь побыстрее что-нибудь сказать?
Е.Ц.: Ладно. Идеальная женщина — это судьба. А я был женат несколько раз — и каждый раз это был не я! У меня трое детей, и я пытаюсь в них разбираться, а они — разобраться во мне. Это обоюдожесткий процесс. Мечтаю когда-нибудь снять фильм о себе. Или сняться в нем. И еще меня всегда спрашивают, счастлив ли я. Я счастлив!
Записала Ирина Виноградова